"В 1937 году я забеременела.

Мне очень хотелось ребенка от Бори, и нужно было иметь большую силу воли, чтобы в эти страшные времена сохранить здоровье и благополучно донести беременность до конца. Всех этих ужасов оказалось мало.

Как-то днем приехала машина. Из нее вышел человек, собирающий подписи писателей с выражением одобрения смертного приговора военным "Преступникам" - Тухачевскому, Якиру и эйдеману. Первый раз в жизни я Борю рассвирепевшим увидела. Он чуть не с кулаками набросился на приехавшего, хотя тот ни в чем не был виноват, и кричал: "чтобы подписать, надо этих лиц знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего не известно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, и я ни за что не подпишу! Я была в ужасе и умоляла его подписать ради нашего ребенка. На это он мне сказал: "Ребенок, Который Родится не от Меня, а от Человека с Иными Взглядами, мне не Нужен, Пусть Гибнет".

Тогда я удивилась его жестокости, но пришлось, как всегда в таких случаях, ему подчиниться. Он снова вышел к этому человеку и сказал: "Пусть мне Грозит та же Участь, я Готов Погибнуть в Общей Массе". И с этими словами спустил его с лестницы.

Слухи распространились об этом происшествии мгновенно. Борю вызывал к себе тогдашний председатель союза писателей Ставский. Что говорил ему Ставский - я не знаю, но Боря вернулся от него успокоенный и сказал, что может продолжать нести голову высоко и у него как гора с плеч свалилась. Несколько раз к нему приходил Павленко, он убеждал Борю, называл его христосиком, просил опомниться и подписать. Боря отвечал, что дать подпись - значит самому у себя отнять жизнь, поэтому он предпочитает погибнуть от чужой руки. Что касается меня, то я просто стала укладывать его вещи в чемоданчик, зная, чем все это должно кончиться. Всю ночь я не смыкала глаз, он же спал младенческим сном, и лицо его было таким спокойным, что я поняла, как велика его совесть, и мне стало стыдно, что я осмелилась просить такого большого человека об этой подписи. Меня вновь покорили его величие духа и смелость. Зинаида Пастернак, "Дневник", 1937 год.